Нарочно не придумаешь...

554850Старлей Л., ещё в курсантскую бытность полагал, что обладает уникальным талантом попадать в истории. Но вот, волею судьбы и командования, старлей Л., а в то время новоиспечённый лейтенант, оказался в одном из полков Забайкальского округа. О чем, кстати, старлей Л. ничуть не жалеет, поскольку такое обилие столь ярких и колоритных личностей может быть только в отдалённых гарнизонах. Правда, на таком фоне, талант старлея Л. смотрелся жалким умением.
Впервые услышав несколько историй о ходячей легенде, капитане П., лейтенант просто не поверил: «Ну не может человек попадать в столь невероятные истории!».
Но вскоре произошёл случай, после которого лейтенанту все истории, которые ему рассказали о капитане П., показались сильно преуменьшенными.
После получения лейтенантами первой получки, на вечернем построении, командир эскадрильи торжественным голосом объявил: — Товарищи офицеры, в эту субботу у нас «камни». Молодые лейтенанты вливаются в коллектив!
«Камнями», в эскадрилье называлось коллективное распитие спиртных напитков по любому поводу, в данном случае, проставлялась молодёжь. Традиция! Проводилось это мероприятие, на свежем воздухе. На краю аэродрома природа, или неведомые силы расположили крупные валуны кольцом, создав некое подобие Стоунхенджа. Внутри располагались валуны поменьше, на них было удобно присесть, и главный подарок природы — глыба с ровной, как стол, поверхностью. Собственно, эта глыба и служила столом. Это было любимое место эскадрильи, здесь всегда было тихо, а потому, тут собирались всегда. Даже сейчас, когда в Забайкалье воцарилась зима.
Мероприятие «камни» прошли на редкость успешно, несмотря на то, что водки было много, а вся закуска была представлена хлебом да рыбными консервами, которые к тому же через двадцать минут пребывания на морозе замёрзли в костяшки.
Командир эскадрилии с удовольствием отметил, что всего человек пятнадцать утеряли способность к самостоятельному передвижению. И даже удивился, что в их числе не оказалось капитана П., мало того, тот и внешне выглядел вполне адекватно. Как оказалось позже, поспешил командир удивляться...
Всё же великое дело — военный коллектив. «Пострадавших» оперативно погрузили в дежурную машину, каждому назначили личных «разводящих», вернее разносящих по квартирам. А поскольку эта «почётная» обязанность досталась в большинстве случаев молодым лейтенантам, командир подробно проинструктировал каждый «экипаж». Кого занести просто в квартиру, кого помочь домашним уложить в постель и при случае утихомирить, а где просто прислонить тело к дверям, и, нажав на кнопку звонка, бежать со всех ног, дабы не подвернуться под горячую руку супруги.
Часть эскадрильи отправилась в путь домой пешком. Благо это было недалеко, городок находился в двух километрах от аэродрома. Правда, некоторое затруднение вызывало то, что дорога вела через сопку, и на длинном, затяжном подъёме офицеры невольно разбились на группы — кто шёл медленней, кто быстрее. В одной из таких групп, случайно ли, нет, оказались лейтенант Л. и капитан П... Водка уже начала понемногу действовать на капитана и он с трудом «выдерживал горизонт». Волей-неволей попутчикам пришлось взять капитана под руки, дабы оказать «помощь в пилотировании».
Вот и вершина сопки, как на ладони внизу лежал городок. Свет в окнах манил домашним уютом. Только до него ещё топать и топать по некоему подобию серпантина.
— Стоять! — неожиданно скомандовал капитан П., он в группе был самым старшим по званию. Группа послушно остановилась, пытаясь сообразить, какая блажь пришла в голову капитану. А тот смотрел на довольно крутой склон сопки, прямиком ведущий к его дому. Здесь, даже самые отчаянные из ребятишек не рисковали кататься на санках.
— За мной, ребята! — и с этими словами капитан П. оседлал свой лётчицкий портфель заскользил по склону вниз. Склон вдобавок был ещё и обледенелым, и с каждым мгновением капитан П. набирал скорость. Офицеры с обалделым видом наблюдали за этим бешеным заездом — на их глазах рождался новый рекорд в санном спорте. Жаль, никто не догадался засечь время. Как и рассчитывал капитан П., он финишировал у своего подъезда. Вернее о сам подъезд…
— А, бля! — известил он о своём финише, — я ногу сломал!
Это прозвучало как команда для остальных, правда, не для скоростного спуска, а для спринтерского забега метров, эдак, на 500. Аккуратно подхватив уже точно пострадавшего под руки, группа двинулась в обратный путь. Дело в том, что с обратной стороны этой сопки, совсем рядом, находилась больница железнодорожников. Дежурный хирург определил закрытый перелом голени и с помощью медсестры наложил гипс. Минут через пятнадцать, капитана П., всё также на руках несли домой. Бережно, аккуратно, дабы не причинить неловким движением боль товарищу. Вот эта аккуратность сыграла злую шутку. Когда капитана П. проносили мимо злополучного склона, тот неожиданно вырвался из рук и вновь оседлал свой портфель, который за всё время своих злоключений так ни разу не выпустил из рук. Всё произошло насколько стремительно, что никто не успел ничего предпринять.
— Двум смертям не бывать! — крикнул капитан П. и вновь заскользил по склону.
Из состояния ступора обалдевших пилотов вывел крик:

— А, бля! Я вторую ногу сломал!
Когда капитана П. повторно занесли в хирургическое отделение, хирург даже не успел отмыть от гипса руки.
Надо было просто видеть выражение лица хирурга!!!

После этого случая история, за которую капитана П. перевели из подмосковного гарнизона в Забайкалье, перестала казаться невероятной лейтенанту Л...

А перевели капитана, или вернее сослали за… «беспилотный полёт».

Дело было так. Как опытному лётчику, капитану П. было поручено важное дело — участвовать в съёмках фильма. Не художественного конечно, а учебного фильма для служебного пользования. И роль «главного героя», безусловно, не у пилота, а у вертолёта Ми-24. Тем не менее, капитан П. с энтузиазмом взялся за это дело.
Но, оказалось, что съёмка в кино — это довольно нудное и утомительное дело: бесконечные дубли, монотонные полёты, непонятное ожидание правильной освещенности. И самое большое разочарование – из-за тех редких кадров, когда нужно было снимать действия экипажа с оборудованием кабины, а это делалось на земле, место пилота занимал дублёр. Вдобавок ко всему, даже не лётчик, зато с такой правильной, плакатной физиономией.
Вскоре энтузиазм капитана П. угас совсем, и он откровенно тяготился полётами. Пробовал даже брать с собой книгу и, передав управление оператору, почитать, но от вибрации быстро уставали глаза. Проще было во время ожидания на земле: бортовой техник был, как и он, заядлым картёжником. Расположившись в грузовой кабине, они таким образом убивали время.
Как-то интересная партия была прервана вылетом, и игроки пытались закончить её в полёте. Это было крайне неудобно для капитана П... Он сидел спиной к бортачу, приходилось постоянно оборачиваться, кроме того, в его карты было легко заглянуть. Капитан П., был раздосадован — он проиграл несколько раз.
— Оператор, держи управление! — скомандовал он по внутренней связи, ему в голову пришла идея, — бортовой, откинь моё кресло назад!
Борттехник был сообразительным и без лишних вопросов выполнил команду. Капитан П. из положения сидя оказался в положении лёжа, но почти в грузовой кабине. Небольшой кульбит — и он полностью там. Теперь можно отыграться!
Перед посадкой, с помощью борттехника, обратным порядком капитан П. занял своё место.
Теперь, оставшиеся до конца съёмок дни потекли веселей. Вскоре, отсняв нужное им количество дублей, киношники укатили монтировать фильм. Прошло несколько месяцев, капитан П. начал уже забывать свою киношную эпопею...
Но вот, в один прекрасный день из Москвы прикатила «Волга» с одним «большим» авиационным начальником в чине генерала. Он без лишних объяснений проследовал в кабинет командира части.
— Срочно капитана П. ко мне! — получил приказ от командира дежурный по штабу.
— Это наверное, по поводу моих киношных мучений, — догадался капитан П., — а то укатили, даже спасибо не сказали. Может ценный подарок дадут.
— Разрешите? — вошёл он в кабинет.
— А подарок я точно получу, только вот в какой форме? — мелькнула у капитана П. мысль, — взгляд двух начальников не предвещал ничего хорошего, — где-то я прокололся…
— Вроде обычный человек, или у него шлемофон с шапки невидимки пошит... — задумчиво, ни к кому не обращаясь, произнёс генерал.
— Какой невидимка? — не понял, в чём его обвиняют капитан П...
— Ладно, герой, сейчас поймёшь, — не стал ничего объяснять генерал, — Пошли.
В клубе части их уже ждали, едва троица заняла места, погас свет и началась демонстрация отрывка фильма.
Вот на экране полёт его вертолёта, идёт красиво, ровно. Удачно выбран ракурс, съёмку производили с транспортного Ми-8. Капитан П. даже залюбовался своим вертолётом, до того эффектно тот смотрелся. Но вот вертолёт начал увеличиваться в размерах, оператор решил дать крупный план.
Стало отчётливо видно, что в кабине командира экипажа никого нет…

P.S. Во времена службы в ЦГВ, экипаж, в состав которого входил и старлей Л., перегонял вертолёт на ремонт в Союз. Путь лежал через Польшу и для дозаправки была выполнена посадка на аэродром, где базировались истребители. Этот аэродром был знаменит тем, что именно с него взлетал один печально известный политработник, чей самолёт ещё долго потом летел без него... Было время обеда и экипаж проследовал в столовую.
Вертолётчики в столовой истребителей — это, конечно, событие. Местные остряки, рискнули поупражняется в острословии.
Глупцы, не ведающие что творят! С кем потягаться решили! Старлей Л. снисходительно выслушал избитые остроты по поводу мельниц, бетономешалок, аэродинамических недоразумений. Затем, покончив с обедом, сказал просто:

— Ну и что, зато мы летаем!
— А мы что? — не учуяв подвоха, спросил какой-то остряк.
Старлей Л., не спеша, с достоинством поднялся со своего места и также просто ответил:

— Не знаю, но по докладам пилотов ПВО НАТО, МиГ-23 — беспилотный аппарат.
Покидая обеденный зал, старлей Л., слышал за спиной только стук столовых приборов".

Штопор

780«К разряду достаточно курьезных можно отнести аварию МиГ-23УБ. В это время на всех самолетах МиГ-23 заводские бригады проводили очередную доработку — установку системы ограничения угла атаки (СОУА). Этот тип самолета легко сваливался в штопор на больших углах атаки без предварительных симптомов, внезапно для летчика переходя в нисходящую спираль с энергичным вращением по курсу и крену. Для предупреждения (и только!) летчика о выходе на критические углы (порядка 18 градусов при положении крыла 16 градусов и 28 градусов при крыле более 40 градусов) относительно несложное устройство толкало РУС вперед с усилием 17 кг.

После установки СОУА самолет требовалось облетать по определенной программе с проверкой работы системы. Кто не служил в частях, вряд ли представляет себе всю бюрократическую сложность организации полетов. Возможно, во многом оправданную в интересах обеспечения их безопасности, но при буквальном соблюдении всех действовавших регламентирующих документов получалось так, что ни один летчик или самолет подняться в воздух просто не имел бы права. Так вот, для облета необходимы простые метеоусловия днем, а также подготовленный и допущенный к нему опытный пилот. С простыми метеоусловиями в воздушном пространстве ГДР всегда было очень плохо (поэтому здесь большинство летчиков быстро повышали классность), и в ясную погоду за пару часов надо было успеть облетать все, что набиралось после регламентных работ, ремонтов и доработок. А допущен к облетам СОУА на тот момент в полку был только майор Хилькевич, летчик первого класса. Это был хороший пилот, в ВВС поступивший после аэроклуба, а там, как известно, бездарей не держали. Ему требовалось срочно подготовить еще хотя бы одного инструктора, а затем в паре с ним – тех, кто будет облетывать СОУА на боевых машинах. Выбор пал на штурмана полка подполковника Бокала. Кажется, «летчик-снайпер», уже лет сорока. Он был одним из немногих, кому здоровье и опыт позволяли вести учебный ближний маневренный бой на малых высотах. Отметим, что после этого упражнения даже он вылезал из кабины в таком состоянии, что его летную куртку можно было выжимать. Поскольку оба летали едва ли не лучше всех в полку, то, как это часто бывало, всяких инструкций давно внимательно не читали и назначением многих приборов и переключателей в кабине не интересовались. Программа подготовки Бокала предусматривала три полета днем в простых метеоусловиях.

И вот 22 ноября 1979 года, смена считается дневной, но уже заметно темнеет, Бокал и Хилькевич на спарке №53 с грохотом растворяются в сыром тумане, спустя пару минут выныривают из него над полосой и бодро докладывают для «протокола»: «Видимость на посадочном три километра!», после чего отбывают в зону. Через полчаса их МиГ-23УБ зарулил на ЦЗ, пилоты сбегали в домик, выпили чаю, и снова порулили к старту уже в густых сумерках.

Спустя какое-то время КП потерял их из виду, а вскоре бдительная немецкая полиция оповестила комендатуру, что в районе Магдебурга в поле горит самолет, и вокруг бегают два летчика. Ну, раз бегают, уже хорошо. Когда Ми-8 привез их в родной полк, на побитых масками лицах застыло выражение типа «Ё-моё, что же это я наделал?» Они катапультировались из штопорящего самолета с высоты около 100 метров. Сразу возникла версия отказа техники, и продержалась она до самого утра. Замполит полка, давно мечтавший расправиться с инженерным отделом, вообще настаивал на том, что самолет был просто недозаправлен… А утром светило мягкое солнце, в легкой дымке угадывались черепичные крыши аккуратных городков, поля густо покрывали изумрудные побеги озимых. Картину портила только небольшая груда горелого металла на пригорке и оцепление вокруг нее. Самолет, как часто бывает при штопоре, лег на землю плашмя (даже копать ничего не надо было) и сгорел почти дотла, но контрольно-записывающая аппаратура сохранилась хорошо.

Для расследования аварии прибыла комиссия Главной инспекции по безопасности полетов во главе с И.И.Пстыго. Так что благодаря Бокалу и Хилькевичу Цербст видал и маршала.

Самым большим сюрпризом для пилотов оказалось наличие на спарках магнитофона МС-61, который на металлическую проволочку тихо записывал радиообмен и внутренние переговоры экипажа с момента включения электропитания. Эту-то запись и поставили Командующему, когда он прилетел разбираться в причинах летного происшествия (приводится частично, в сокращении и без позывных):

Первый вылет, проход над полосой для подтверждения простых метеоусловий:

Бокал (из задней кабины): Прошли ближний. Хиль, ты полосу видишь?

Хилькевич (из передней): Не-а...

Руководитель полетов: Доложите видимость на посадочном курсе.

Хилькевич: Видимость на посадочном три километра!

Руководитель: Разрешаю зону.

Хилькевич (Бокалу о руководителе полетов): Сидит еще, старый пень...

Бокал: Ага...

Приступили в зоне к облету СОУА:

Бокал: Следи за углом.

Хилькевич: 18, 19, 20, 21, 22...

Бокал: Понял?

Хилькевич: Ага

Бокал: Ну, давай.

Хилькевич: Упирается, б...!

Бокал: А ты ее к пупу!

Хилькевич: 24 градуса. Вместе давай!

Бокал: Хиль, мы уже парашютируем!

Хилькевич (довольно): Ага...

(слышно, как оба сопят и кряхтят)

На этом месте Командующий махнул рукой: «Да тут они и должны были разбиться!» Дальше даже слушать не стал. А запись второго вылета после похожих манипуляций с самолетом завершалась бодрым возгласом Бокала: «Хиль, выходим!» (это был сигнал катапультироваться).

Вторым открытием для пилотов (после магнитофона) было то, что СОУА только сигнализирует, но не исключает штопор и уж тем более из него не выводит. В общем, обоих отстранили от летной работы и назначили руководителями полетов в другие полки. Бокал был даже доволен…»

Темнело... (можно не верить)

1241537466 "Темнело... Накрапывал мелкий холодный дождь. Промозглый осенний ветер злобно гонялся над аэродромом за низкими лохматыми облаками. Низенький щупленький техник по электрооборудованию Седых залез в заднюю кабину штурмовика-спарки забрать забытый накануне инструмент. Нестерпимо болела голова после вчерашнего дня рождения. Он тоскливо посмотрел на до боли знакомую приборную панель... Когда-то и он был летчиком, причем совсем неплохим. Но случился развод с женой, потом еще какая-то беда со здоровьем, начал попивать, так и оказался в технарях. Вот и вчера с корешами набрались султыги как жабы ила... (спр. для чайн.: технический спирт разбавленный дистилированной водой, который стоит в трехлитровой банке под койкой каждого приличного авиационного техника). В кабине было тихо и уютно. Седых и сам не заметил как свернулся клубочком на сиденье и задремал, натянув на себя какой-то чехол...
Полеты начались с опозданием на час. Сорок мощных машин парами стремительно взмыли в небо, разрывая ревом турбин мрак украинской ночи и, заложив разворот над спящим городом, отправились на полигон, расположенный в 200 километрах от базы. Задание ночных полетов в условиях плохой метеообстановки было предельно простым: выйти на полигон, отбомбиться по целям и вернуться на базу живыми. Один самолет пилотировал сам командующий дивизией.
Лейтенант Янковский был совсем зеленым пацаном, только после училища. Это был его третий вылет в составе боевой части. Он шел «ведомым» в последней паре с комэском, на удалении нескольких километрах от «ведущего». На экране локатора пара выглядела одной точкой. Двадцать таких точек растянувшись длинной цепочкой поплыли на запад.
Через несколько минут полета в самолете Янковского отказало электропитание. Янковский даже не понял сразу что произошло. Двигатели работали ровно, самолет летел над плотным верхним слоем облаков, озаряемый желтой полной луной, приборы не работали, ни один, ни радиостанция, ни локатор, ничего... Продолжать полет при подобных обстоятельствах, возможно, не было безумством, но тянуло на серьезный героический поступок. Юный пилот не был героем, поэтому после секундных размышлений дернул рычаг катапульты...
Техник Седых проснулся от резкого толчка и треска пиропатронов катапульты. Удивленным заспанным взглядом он проследил за удаляющейся в сторону Луны капсулой катапульты. Сел в кресло, протер глаза. Убедившись, что это не сон и не белая горячка, а суровая реальность, похолодел. Самолет продолжал спокойно лететь над бескрайней равниной облаков. Лихорадочно схватился за штурвал, переключил управление на себя — корабль слушался руля. Седых тоже не был героем, однако, в отличие от Янковского, парашюта у него не было...
«Отряд не заметил потери бойца», наземный штурман, по-прежнему, наблюдал на экране картинку с моей дефективной станции с двадцатью точками, двигавшимися к полигону... Немного успокоившись, Седых, знавший план полетов и соорентировавшись по звездам, направил машину на Запад, к полигону, рассчитывая присоедениться к остальным самолетам и таким образом попытаться вернуться домой живым. Расчеты его оправдались, вскоре он догнал своего ведущего.
Периодическое применение кулака и такой-то матери к различным хитро- электросплетениям самолета (а он знал его слабые места) наконец принесло результаты — появилось электропитание. Седых перевел дух.
Янковский приземлился в глухом лесу живой и невредимый. При посадке, правда, немного подвернул ногу, но идти было можно. Шума от падения самолета или какого-нибудь взрыва слышно не было, что весьма его озадачило. Достав карту местности и прикинув свое местоположение, заковылял к ближайшему населенному пункту.
Седых прекрасно понимал, что инцидент с самолетом (отказ электрооборудования точно запишут на него, плюс спание не совсем трезвых техников в боевых самолетах также не приветствовалось командованием) грозит ему как минимум — увольнением в запас, как максимум — судом. Поэтому он решил ничем себя не выдавать, рассчитывая на знаменитое русское авось. Накачанный по самые помидоры адреналином, Седых выполнил на полигоне все положенные упражнения, прекрасно поразил цели (он действительно был когда-то очень хорошим пилотом) и пошел со всеми на базу. Посадив самолет, загнал его на стоянку, незаметно выскочил в темень ночи и был таков...
Наутро измученный, обуреваемый самыми мрачными мыслями лейтенант Янковский добрался в часть как раз к началу разбора полетов. Поскольку он первый раз угробил самолет, то толком не знал как себя вести в подобных ситуациях. Молча, пряча глаза, никому ничего не докладывая, занял свое место в классе предполетной подготовки, где уже почти все собрались и приготовился к самому худшему. Появился командир дивизии. Кратко оценив полеты как успешные, перешел к индивидуальным оценкам. Назвал его фамилию. Янковский, побледнев, встал и втянул голову в плечи.
— Хочется отметить отличную работу лейтенанта Янковского. Хорошая молодежь идет нам на смену. Оценка — «отлично». Объявляю благодарность. Садитесь.
В голове лейтенанта зашумело, ноги подкосились, он, ничего не понимая, плюхнулся на сиденье. Закончив разбор полетов, командующий встал и уже на выходе обратился к командиру полка:
— А с техниками у тебя, командир, полный бардак, какого-то хрена срабатывают катапульты на стоянках, которые потом куда-то загадочно исчезают. Как разберешся с катапультой, доложишь.
После совещания Янковский побежал на летное поле. Не веря своим глазам долго ходил вокруг самолета, щупал его руками. Самолет молчал, надежно храня свою тайну.
Два дня техники полка прочесывали все прилегающие территории в поисках пропавшей катапульты, которую так и не нашли, списав пропажу на предприимчивых местных жителей, уперевших ценную вещь...

Янковский после этого случая из жизнерадостного холерика превратился в задумчивого меланхолика, а вскоре и вовсе перевелся в наземные штурманы.
В тайну этой историю меня посвятил как-то сам Седых за рюмкой чая в офицерском кафе, взяв слово не трепаться.
Но ведь прошло уже столько лет и я только вам ... по-секрету...
(Все фамилии изуродованы до неузнаваемости)"

Кто умней?

365679_351745Не берусь судить о правдивости истории с американской авторучкой. Но вот в русскую смекалку я верил всегда.

Нажмите на картинку, чтобы прочитать текст.

Космический розыгрыш

113168Среди всех космических курьёзов и розыгрышей первое место по праву принадлежит шутке Оуэна Гарриотта.
В 1973 году он входил в экипаж американской орбитальной станции «Скайлэб». Розыгрыш, который он устроил над офицером Центра управления полётами Робертом Криппеном, достоин войти в анналы космонавтики.
С собой в космос Гарриотт захватил диктофон, на который его супруга наговорила несколько заранее составленных фраз. Когда в один из дней оператор Роберт Криппен вышел на связь с орбитальной станцией, Гарриотт ждал у передатчика с диктофоном в руке. Между станцией и Центром управления полётами состоялся такой диалог: 
— «Скайлэб», это Хьюстон, ответьте.

— Здравствуйте, «Хьюстон», — бодрым женским голосом отозвалась станция — Это «Скайлэб».
Земля после секундного колебания поинтересовалась:
— Кто говорит?
— Привет, Боб, — отозвалась станция, — Это Хелен, жена Оуэна.
Боб несколько минут переваривал ответ, а затем с трудом выдавил:
— Что ты там делаешь?
— Я тут решила ребятам поесть принести...
— ???!!!????
— Всё свеженькое, — успокоил его голос с орбиты
Центр управления молчал несколько минут, а затем отключился.
Видимо у офицера сдали нервы...

Процесс обучения — знакомые мотивы

PilotОдному весьма темпераментному инструктору попался в группу курсантик очень ближнего (по нынешним меркам, зарубежья), весьма тормознуто воспринимающий лётную науку. При этом инструктор, недавно пришедший из истребителей и преподававший первый год, сам ещё не обвыкся в кабине нового для него самолёта (что в принципе, для нормального летуна не проблема, настоящий лётчик всё равно делает свою работу в конечном итоге правильно – инстинкт, наверно).
Так вот, этот день явно был «не его» , «тормозящий» курсант явно вывел его из себя, за лексикой он, по обыкновению, не следил, и при этом постоянно путал на РУДе (рычаге управления двигателем) кнопки. Hадо сказать, что в самолёте на РУДе у лётчиков имеется рядом две кнопки: одна для радиосвязи, а вторая – для разговоров внутри экипажа, называется СПУ – самолётное переговорное устройство. Всё, что говорится в кабине, – слышно только экипажу, а прочая говорильня типа «разрешите взлёт» , «к первому 300» и т.д. – слышат все, у кого включена радиостанция и установлена данная частота. Плюс к этому на стартовой площадке, где, по обыкновению, курят, ожидая своей очереди, курсанты, инструкторы, обслуга и прочий аэродромный народ, установлен громкоговоритель а-ля «в бой идут одни старики» , чтобы, так сказать, атмосфера ощущалась, плюс на столе (а также в машине) у командира полка такой же, а также у оперативного дежурного, у диспетчера авиаузла, у начальника связи, у группы объективного контроля, у чёрта лысого, и т.д. и т.п., не считая тех, кто также в это время на своих бортах бороздит просторы великого и могучего воздушного океана на данном канале связи.
      Так вот, уж не знаю, чего там у них в полёте происходило, но все курсанты и инструкторы, сидящие на стартовой площадке, слышали это так (почти дословно):
      Руководитель полётов (РП): — 645-й, заход на посадку разрешаю!
      Курсант (К): — 645-й, понял, выполняю!
      Инструктор (И): — Твою мать, разворот вправо, а не влево, совсем, что-ли, ох*ел?! Завтра, бл*дь, ты у меня попрыгаешь на разборе!
      РП: — 645-й, не путайте кнопки!
      И: — Прощеньица просим!
      К: — 645-й, на четвёртом!
      РП: — Выполняйте!
      И: — Ты шасси выпустил, Мухтар ёб*ный?
      РП: — Hе путайте кнопки!
      И: — Вот бл*дь!..
      К: — 645-й, к посадке готов!
      РП: — Посадку разрешаю!
      К: — Понял!
      И: — Кто понял? Это ты понял? Куда ты ху*чишь, ё* твою мать, полоса вон где!! За высотой смотри, бл*дь! Убьёшь всех к ёб*ной матери!!!
      РП: — 645-й, не путайте кнопки, сколько можно?!
      И: — ...
      Тут уж или РП отчаялся, наставлять «шефа» на путь истинный, то ли прочувствовал кайф ситуации, короче, больше ему не мешает (посадка всё-таки), и все мы, млея от восторга, глядя на приземлившийся и рулящий снова на взлётающий борт, вперемежку с докладами других экипажей слушаем дальше:
      И: — Где ты, бл*дь, взялся на мою голову, братское твоё чувырло! Только попробуй мне, как в тот раз, после взлёта вместо уборки шасси движок убрать на малый газ, я тебя кончу, ё* твою, господи, переёб*ную мать!
      ...Аэродром умирает от смеха...
      И: — Мама ты моя, ну куда ты прёшь на полосу без доклада?! Запрашивай, разъеб* твою мать!
      К: — 645-й, исполнительный!
      РП (со вздохом): — Разрешаю!
      И: — Сил моих больше нет! Hу, только попробуй, учуди сейчас чего, я тебя к бабе твоей х*р отпущу завтра, будешь у меня «Руководство» по ночам зубрить, пока не кончишь...
      К: — 645-й, к взлёту готов!
      РП: — 645-й, взлёт разрешаю!
      ...Аэродром затаил дыхание...
      Борт разбегается, как-то с трудом отрывается от земли и, словно нехотя набирая высоту, скрывается за деревьями.
      Hесколько секунд тишины...
      РП: — 645-й, чего-то вы низковато ушли?..
      Пауза...
      Потом полный обвал:
      И: — Ё* твою мать, пехота ёб*ная! Ну, ни на секунду отвлечься нельзя! Hадо же, бл*дь, БЕЗ ЗАКРЫЛКОВ ВЗЛЕТЕЛИ! ХОРОШО ЕЩЁ, HИКТО HЕ ЗАМЕТИЛ!!!
      Занавес!!!

Авиабайки Вадима Шутикова

1. Вообще-то в нашем полку были истребители Миг-23, машина не из самих современных. Кое-кого из офицеров направляли переучиваться на машины более высокого класса. У одного из летчиков новая машина, что называется, «не шла». Инструктор, летавший с ним на спарке, прилагал массу усилий и однажды после полетов, совершенно озверев от тупого ученика, сказал ему (дело было в курилке, где находились вышестоящие командиры):
— Петров, я читал в одном американском журнале, что американцы научили  обезьяну летать на этом самолете.
И получил в ответ:
— Вот видите, товарищ майор, — какие у них инструктора.

2. Один из техников полка, ст. лейтенант Иванов, прославился тем, что во время полетов он, находясь на диспетчерском пункте (в присутствии проверяющего из дивизии), как-то задумчиво посмотрел на свой самолет, который выруливал на полосу и сказал:
— А, XYI с ним, взлетит! (за остальное он уже не ручался).

3. При сдаче нашего командого пункта в эксплуатацию - дело было зимой, приехала комиссия во главе с генералом, конечно, рядом с ним целая толпа, полковники - проверяющие, майоры, ну и прочие.
Мимо проходил один из солдатиков из автомобильной обслуги аэродрома (бушлат в масле, грязный, небритый), честь не отдал, молча пробрел мимо по тропке, чуть ли не отпихнув генерала. Немая сцена. Командир автобата замер, замполит заледенел.
Генерал-майор посмотрел солдатику вслед и сказал одному из полковников:
— Вот потому нас империалисты и боятся!

4. Добиться уважения в нашем полку можно было разными способами: один из телефонистов, некто Ширяев (из одесситов), частенько попадался за неряшливый внешний вид или неотдание чести. После полученной взбучки он, приходя на коммутатор, просто заземлял линию на домашний телефон своего обидчика (не взирая на ранги и звания).
Полку понадобилось всего около месяца, чтобы проникнуться к нему крайним уважением.

5. Позывной маршала Савицкого был — «дракон».
Однажды, заходя на посадку с малым остатком топлива, он доложил об этом штурману ближнего наведения (молодому лейтенанту) и получил в ответ:
— Не дрейфь, «дракон», ТЗ на взлет пошел!
(ТЗ — автомобиль-топливозаправщик)

6. Однажды «дракон», заходя на посадку на чужой аэродром, сел с большим перелетом полосы и вылетел за ее пределы. Первое, что сказал ему подбежавший техник (не знавший, чей это самолет):
— П...дец тебе. Отлетался. У нас командир полка — зверь!

7. Из громкоговорящей внутренней связи аэродрома. Во время полетов.
Нач. штаба - старшему штурману полка.
— Смирнов! Куда у тебя Демидов самолет ведет!?! Он что, пьяный!?
— Никак нет, товарищ полковник!
— Ну, так пусть нажрется!

8. Мой боевой пост - дежурного по связи - находился под землей на командном пункте, рядом с боевым постом оперативного дежурного и штурмана боевого управления. Между нами было по коридору всего метров 20, но коридор перекрывала бронированная дверь. Эту дверь устанавливали при мне и тащили ее 8 солдатиков. Пол в месте установки двери был из цемента и несколько неровный. И если дверь хорошо закрыть, то открыть ее одному человеку совершенно невозможно.
Итак. Боевое дежурство, Готовность два, глубокая ночь. Я, совершенно вымотанный, сплю после ночных полетов. Вдруг динамик громкой связи взрывается диким криком:
— УКВ, КДП, КОМПЛЕКС!!! ГОТОВНОСТЬ ОДИН!!! ДЕЖУРНЫЙ ПО СВЯЗИ СРОЧНО КО МНЕ!
Вскакиваю, на автомате врубаю всю аппаратуру, совершенно ошалевший и не проснувшийся лечу к Петракову. По дороге врезаюсь в хорошо закрытые двери, дергаю их (какая-то гадина их закрыла) дергаю еще раз, потом еще...
из динамика слышу уже не просто крики, а угрозы плюс отборный мат в свой адрес!!! Совершенно озверев, врываюсь на соседний боевой пост к ракетчикам, хватаю двух солдатиков, втроем открываем дверь... Влетаю в оперативный зал как бомба... (из формы на мне сапоги без портянок и брюки), и вижу совершенно сонное царство. Тихо и мирно спит штурман, в унисон сопят дежурные ракетчиков и радиотехников. И только Петраков, набивая трубку, тихо и доброжелательно меня спрашивает:
— Ну что, сержант, ДВЕРЬ открыл?..

Бомба!

1371733647_images_149485Было это лет пятьдесят назад на одном из отечественных аэродромов, где базировались бомбардировщики стратегического назначения. Объявили какие-то серьезные учения, самолетам - вылет с боевым комплектом.
Приехала комиссия во главе с каким-то заслуженным боевым генералом (героем войны), с ним - офицеры штаба.
Команда на взлет. Генерал сидеть в бункере отказался - типа я хочу все глазами вблизи видеть.
Вобщем, вся комиссия стоит где-то у взлетной полосы.
Взлетает здоровенный бомбардировщик с ядерным боекомплектом, и вдруг - какая-то хрень, очень похожая на бомбу, от него отваливается и начинает прыгать по взлетке.
Вся комиссия в страхе прыгает в канаву, только один генерал как стоял, так и стоит, и при этом хохочет.
Хрень попрыгала и успокоилась.
Офицеры штаба вылезли из канавы все грязные, как свиньи.
Спрашивают:
— Товарищ генерал, а если бы эта бомба взорвалась? Почему вы не спрятались?
А он говорит:
— А какого хрена в канаву прятаться, она же ядерная!